В 1904 году Александр Блок опубликовал свой первый сборник стихотворений. Это стало началом его карьеры как одного из ведущих поэтов Серебряного века.

Одной из главных тем его творчества было противопоставление мечты и реальности. Он часто обращался к мистическим и философским вопросам.

Блок поддерживал революцию 1917 года, считая её неизбежным этапом в развитии общества. Этой теме он посвятил поэму «Двенадцать».

В «Двенадцати» он объединил революционные настроения с библейскими образами, что вызвало как восторг, так и критику современников.

Со временем отношение Блока к революции изменилось. Он всё чаще чувствовал трагичность разрушения старого мира и неопределённость будущего.

«Встреча, когда он сидел в углу молча и мы обменялись лишь двумя-тремя словами, всего красноречивее сейчас поет в моей памяти. Я никогда не видал, чтобы человек умел так красиво и выразительно молчать. Это молчанье говорило больше, чем скажешь какими бы то ни было словами. И когда я ушел из той комнаты, а близкая мне женщина, бывшая в той же комнате, еще оставалась там около часу, Блок продолжал сидеть и молчать, — и вот, чуть не через десять лет после того дня, вспоминая о той же встрече, эта женщина говорит, что, уйдя, она отдала себе отчет, что Блок ничего не говорил, но что это молчание было так проникновенно, оно было такое, что ей казалось, будто все время между ею и им был неизъяснимо-значительный глубокий разговор»

«Нам, его близко знававшим, стоял он прекрасной загадкой то близкий, то дальний (прекрасный — всегда). Мы не знали, кто больше, — поэт национальный, иль чуткий, единственный человек, заслоняемый порфирою поэтической славы, как... тенью, из складок которой порой выступали черты благородного, всепонимающего, нового и прекрасного человека: kalos k’agathos10 — так и хочется определить сочетание доброты, красоты и правдивости, штриховавшей суровостью мягкий облик души его, не выносящей риторики, аффектации, позы, „поэзии“, фальши и прочих „бум-бумов“, столь свойственных проповедникам, поэтическим „мэтрам“ и прочим „великим“; всечеловечное, чуткое и глубокое сердце его отражало эпоху, которую нес он в себе и которую не разложишь на „социологию“, „мистику“, „философию“ или „стилистику“; не объяснишь это сердце, которое, отображая Россию, так билось грядущим, всечеловеческим; и не мирясь с суррогатами истинно-нового, не мирясь с суррогатами вечно-сущего в данном вокруг, — разорвалось: Александр Александрович, не сказав суррогатам того и другого „да будет“ — задохся; „трагедия творчества“ не пощадила его; мы его потеряли, как... Пушкина; он, как и Пушкин, искал себе смерти: и мы не могли уберечь это сердце; как и всегда, бережем мы лишь память, а не живую, кипящую творчеством бьющую жизнь... »